Как происходит процесс говорения? А очень просто — я открываю рот и оттуда вылетают слова. Я не конструирую речь по ходу дела. Я воспроизвожу фразы из своей памяти, лишь слегка редактируя их, подгоняя под конкретную ситуацию. А если моя память не содержит подходящей фразы, то я теряюсь и не нахожусь, что сказать. Впрочем, человек — существо изворотливое, он обыкновенно всеми силами старается избегать ситуаций, для которых у него нет в запасе подходящих слов. Многие из тех, кто думает, что знает русский язык в совершенстве, на самом деле просто ведут очень ограниченный образ жизни, для которого вполне достаточно весьма убогого владения языком.

Для того чтобы подходящая фраза оказалась в памяти, ее надо заранее туда поместить, то есть, попросту говоря, выучить. Известно, как учат язык маленькие дети. У всякого ребенка обязательно есть какая-нибудь любимая сказка, которую он заставляет родителей рассказывать ему много-много раз, пока он сам не будет знать ее наизусть. Потом интерес к этой сказке вдруг резко пропадает, и статус «любимой» занимает уже другая. То же самое — со стихами, с книгами, с фильмами.

Когда же ребенок вырастает, у него откуда-то появляется установка, что если он один раз прочитал какую-то книгу, то уж во второй раз читать ее незачем. После этого его прогресс существенно замедляется, и ему остается только дивиться «необыкновенной» способности маленьких детей к языкам.

Язык, по большому счету, — это всё то, что на нем сказано, написано, спето. Среди сказанного, написанного и спетого есть особенно удачные вещи, которые имеет смысл знать наизусть.

К великому сожалению, эта идея оказалась не чужда школьным методистам, и те постарались извратить и дискредитировать ее как только можно. Картина выглядит так. Учительница задает выучить, скажем, к пятнице стихотворение строчек этак в десять. В четверг вечером ребенок, как обычно, садится за домашнее задание на завтра. Технику заучивания наизусть ему, конечно, никто не объяснял. (Я уж не говорю про то, что никому в голову не пришло поинтересоваться, понравилось ли ему это стихотворение или нет). Как бы он ни старался, он не может за один вечер вызубрить десять строчек так, чтобы потом рассказать их у классной доски без запинок. На следующий день он получает свою законную «четверку», и на этом инцидент, что называется, исчерпан. Стихотворение можно со спокойной совестью забыть.

Спрашивается: есть разница между тем, как четырехлетний малыш учит наизусть свои любимые сказки, и тем, как восьмилетний школьник учит наизусть стихи, предписанные школьной программой? Насколько естественно и продуктивно первое, настолько же мучительно и бессмысленно второе.

Предмет «русский язык» в том виде, как он преподается в школе, — это одно сплошное надувательство.

Если заглянуть в школьный учебник русского языка, то буквально на первых же страницах можно прочесть совершенно справедливое изречение, что язык — это средство общения. Прекрасно! Что может быть полезней и интересней общения!

На дворе весна. Мне восемнадцать лет. Я иду по улице, а навстречу мне — красивая девушка в мини-юбке. Я хочу идти с ней рядом в одном направлении. Я хочу, чтобы она мне улыбалась. Я хочу с ней общаться. Так дайте же мне для этого средство! Дайте мне слова русского языка, чтобы всё было так, как я хочу!

Нет, в школе мы этого не проходили. Нас не учили правильным словам, нас учили орфографии и пунктуации. В школе из всего гигантского культурного пласта под названием «русский язык» нам преподали лишь его микроскопическую часть, которая к общению-то как раз имеет самое отдаленное отношение.

Вместо эпиграфа:

В школе у Дроначарьи учился среди других и юный царский наследник Юдхиштхира. Прошел год учебы, и Дроначарья решил проверить знания своих подопечных. Все ученики радовали его своими ответами:

— Мы уже давно знаем все буквы и заканчиваем третью часть «Книги для чтения», — говорили они.

Но вот очередь дошла до Юдхиштхиры.

— А ты что знаешь? — спросил его Дроначарья.

— Я выучил буквы, и первое предложение в «Книге для чтения» я тоже знаю, — сказал Юдхиштхира.

— Как! Прошел целый год, а ты знаешь только первое предложение!

Рассерженный Дроначарья схватил розгу и принялся стегать нерадивого ученика. Он бил его долго и нещадно, но вдруг, бросив взгляд на лицо Юдхиштхиры, увидел на нем радостную, счастливую улыбку. Дроначарье стало не по себе.

— Ты что улыбаешься? — спросил он.

Вместо ответа Юдхиштхира протянул ему «Книгу для чтения», открытую на первой странице. Первое предложение гласило: «Держись достойно, будь терпеливым и стойким, никогда не унывай и не обижайся».

Понял тогда Дроначарья, что совершил ошибку, и объявил Юдхиштхиру лучшим своим учеником.

Вольный пересказ из «Махабхараты»

Когда я читал вслух своим детям индийские мифы, то обратил внимание на то, что по-разному «умею» читать разные слова. На большинство слов мне достаточно лишь мельком взглянуть — и язык воспроизводит их как бы сам собой. Но когда очередь доходит до заковыристых индийских имен: Юдхиштхира, Дурьйодхана, Дхритараштра — тут мне приходится туго. Я вынужден озвучивать их медленно и мучительно — с запинками, по складам, точно первоклашка.

Я хорошо понимаю маленьких детей, чьи мамы говорят:

— Он уже давно умеет читать, но почему-то всё никак не хочет.

Мне бы тоже не хотелось читать, если бы каждое слово на странице было подобно Дхритараштре. Впрочем, здесь можно обойтись и без сослагательного наклонения: я до сих пор помню «мои первые книжки» — ох, какая же это была мука!

Само по себе чтение по складам может найти лишь весьма ограниченное применение. Ну, прочитает ребенок вывеску над входом в магазин или надпись на консервной банке; ну, умилит бабушек-дедушек — вот, по большому счету, и всё. Если его навыки чтения будут и впредь оставаться на том же уровне, то через десяток-другой лет он попадет в разряд взрослых, для которых имеется специальный термин — «функционально неграмотные». Чтение по складам представляет собой ценность прежде всего как важная подготовительная ступенька. Предстоит проделать еще гигантский труд, прежде чем с полным правом можно будет утверждать, что человек действительно умеет читать.

Однако в этот критический момент мощный поток методических наставлений от специалистов-педагогов вдруг иссякает. Агитаторы за «раннее развитие» предпочитают вообще не затрагивать эту тему. Почитаешь приводимые ими примеры — и создается впечатление, что если сегодня ребенок выкладывает слова «кубиками Зайцева», то назавтра он уже запоем будет читать толстые энциклопедии. (Не буду спорить: вероятно, с некоторыми детьми так и случается. Именно эти редкие случаи и ложатся в основу агитационных текстов. Но нельзя же всерьез делать ставку на то, что с и моим ребенком произойдет подобное же чудо.)

Школьные учителя признают, по крайней мере, существование проблемы. Они «решают» ее с помощью списка скучнейшей литературы для внеклассного чтения и ранжирования детей по количеству слов, читаемых за одну минуту. Ясно, что это всё — меры, весьма сомнительные по своей эффективности.

Отсутствие у профессионалов интереса к данному вопросу совершенно естественно. Наработка навыков беглого чтения — это занятие, которым лучше заниматься самостоятельно. Но профессиональный учитель никогда не будет развивать у детей способности к самообразованию! Ученик, который может всему научиться сам, — это для педагога такой же невозможный кошмар, как и для врача — пациент, который всегда здоров.

Матвей казался совершенно необучаемым. Я даже стал опасаться, не связано ли это у него с какими-либо проблемами медицинского характера.

Но вот, однажды я предложил ему запоминать слова целиком, по (упрощенному) методу Домана, — и к моему величайшему изумлению, этот метод сработал.

Матвей выбирал слова по своему усмотрению. Я записывал их в столбик на обычных листах писчей бумаги. Для запоминания большинства слов было достаточно одного-двух показов.

Через месяц Матвей уже умел распознавать более сотни слов, даже если я писал их на новых листках в иной последовательности. Складывалось впечатление, что он может пополнять свой «репертуар» неограниченно.

(Я не знаю, как объяснить успехи Матвея в такого рода деятельности на фоне полного провала Дениса. Остается только разводить руками и глубокомысленно заявлять, что все дети разные. Вероятно, память у Матвея устроена совсем по-другому. А может быть, определенную роль тут сыграло то, что он уже твердо знал все буквы и понимал, на чтó следует обращать внимание. Не исключено, однако, что всё дело просто в возрасте: всё-таки Матвею к тому времени исполнилось уже пять лет.)

Когда-то я тоже гонялся за рекордами. Я слышал, что есть дети, которые уже в два года умеют читать, и мне ужасно хотелось, чтобы мой ребенок был «не хуже». Я был заражен идеей, что «после трех уже поздно», и черпал вдохновение в книгах Домана. Я с энтузиазмом принялся обучать чтению моего двухлетнего первенца, Дениса. Со временем, однако, требования реалистичности заставляли меня всё больше и больше нарушать строгие Домановские предписания.

Во-первых, большие плотные Домановские карточки, на изготовление которых уходила уйма времени, превратились у меня в жидкие полоски обычной бумаги, на которых я писал слова толстым фломастером, тратя на это лишь несколько секунд. Во-вторых, чтобы породить у ребенка хоть какой-то интерес к нашим занятиям, я был вынужден стимулировать его маленькими шоколадными конфетами-горошинками. В-третьих, мне не терпелось знать, оставляет ли учеба какой-либо след в голове ученика, и поэтому я устраивал ему проверки. Результаты проверок были удручающими. Выучив какое-нибудь новое слово, Денис непременно забывал что-то из своего старого репертуара, так что количество слов, которые он был способен прочитать, никогда не превышало двадцати-тридцати. С грехом пополам мы добрались до стадии чтения самодельных книг, и здесь мы застопорились окончательно и бесповоротно.

Выучить все буквы по отдельности — дело не такое уж мудреное. Куда как труднее наловчиться «сливать» сразу несколько букв, стоящих друг за другом, так чтобы получалось слово. Самая первая и, пожалуй, самая сложная задача — научиться читать слитно простейшие слоги, состоящие из пары «согласная-гласная», — то есть склады. Действительно, если ребенок может прочесть слог «ма», то и слово «ма-ма» он уж как-нибудь разберет. Но каким образом побудить его не делать паузы между первым и вторым звуками склада?

Честно говоря, я не знаю универсального ответа на этот вопрос. Конечно, можно снабдить ребенка самыми подробными объяснениями, можно продемонстрировать ему сколько угодно примеров. Рано или поздно он наверняка сумеет воспроизвести объяснения и примеры, но мне нужно не этого — мне нужно, чтобы он понял. В данном случае это означает, что, встретившись с каким-нибудь новым складом, он не растеряется, а прочтет его слитно без посторонней подсказки.

Я не в состоянии вложить в ребенка понимание в готовом виде. Я могу только давать ему какие-то намеки в надежде направить течение его мысли в желательном направлении. К пониманию человек приходит сам. Понимание — это личное открытие, это результат самостоятельной творческой работы. Поэтому мой успех как учителя не гарантирован. Если повезет, мое объяснение будет понято с первого или со второго раза. Однако я должен быть готов и к тому, что не всё пойдет так гладко, как хотелось бы.

Так что же можно сделать, чтобы добиться от ребенка слитного произнесения звуков в складах? Это центральный вопрос всякой методики обучения чтению. В зависимости от предлагаемого рецепта, я бы разделил методики на следующие три категории.

1. Традиционный подход: ребенка вначале обучают отдельными буквам, а потом вырабатывают в нем понимание того, как их сливать в связные слоги (склады). Подразумевается, что мыслительные способности ребенка уже достаточно хорошо развиты.

2. Метод Зайцева: ребенку предлагается выучить каждый склад русского языка как один неделимый символ вместе с соответствующим слитным способом озвучивания. Таких символов насчитывается довольно много — более двухсот, — поэтому нагрузка на детскую память сравнительно велика, зато никаких мыслительных способностей не требуется.

3. Метод Домана заходит еще дальше: в качестве неделимой единицы, подлежащей запоминанию, выступает уже целое слово. Доман принимает за аксиому, что детская память настолько совершенна, что впитывает всё моментально и притом в неограниченном количестве.

Когда лучше начинать обучение чтению?

Ответ на этот вопрос зависит от интерпретации слова «лучше». Кому лучше? Для чего лучше?

С точки зрения школьного методиста, лучше начинать в сентябре, — при условии что ребенку исполнилось шесть с половиной лет. В этом возрасте группу из тридцати детей уже можно рассадить по партам и убедить не двигаться с места в течение сорока пяти минут. Автору коммерческой методики, естественно, хотелось бы начать как можно раньше: с двух лет, когда речь идет о занятиях в детсадовской группе (методика Зайцева), или даже с самого младенчества, если имеется в виду домашнее обучение (адаптация Лены Даниловой). Чем младше ребенок — тем больше у родителей возникает недоуменных вопросов, тем дольше длится обучение — тем выше прибыль.

Ну, а когда же лучше начинать мне, если я не доверяю школе и не спешу записываться в клиенты к предпринимателям?

Прежде всего, я должен определиться со своими целями. Зачем моему ребенку уметь читать? Уж, конечно, не затем, чтобы умилять свою бабушку (мою тещу), когда она приходит к нам в гости. Умение читать нужно именно для того, чтобы читать — чтобы пользоваться книгами. Это подразумевает многочасовое сидение за столом со всеми пресловутыми нагрузками на глаза и позвоночник. Хотел бы я, чтобы мой ребенок сделался книгочеем к трем, к четырем, к пяти годам? Разумеется, нет!

Следует еще уточнить терминологию. Когда говорят: «Ах, подумать только, он уже умеет читать!» — то обыкновенно имеют в виду, что ребенок всего-навсего может разбирать слова по складам. Про взрослого, который обладает точно такими же навыками чтения, сказали бы, что он неграмотен. Такая размытость терминологии очень на руку предпринимателям.

— Вы хотите, чтобы ваш ребенок умел читать? Нет проблем! — гордо заявляет Зайцев. — По нашей методике дети выучиваются читать за несколько занятий.

Научить ребенка читать — это просто. Во всяком случае, так было в пору моего детства. Тогда во многих интеллигентных семьях считалось само собой разумеющимся, что дети ко моменту поступления в школу уже умеют самостоятельно обращаться с книгами. Никакие специальные методики раннего развития тогда еще не были известны. Родители действовали по собственному наитию, и получалось у них не так уж плохо. Мне не доводилось слышать жалоб от своих сверстников, что их учили читать как-то неправильно или не вовремя.

Теперь ситуация значительно усложнилась. Теперь, прежде чем приступить к занятиям с ребенком, родителям приходится проделывать массу хитрых трудоемких операций.

Вначале родители знакомятся с книгами Глена Домана, изготовляют по его рецепту несколько сотен карточек, пытаются привлечь к ним внимание ребенка и, рано или поздно, убеждаются в бесполезности этой затеи.

Потом родители читают книгу Сесиль Лупан, прикрепляют ко всем предметам в квартире ярлыки с названиями этих предметов и выясняют, что это тоже не работает.

Затем родители покупают большую дорогую коробку с картонными развертками кубиков Зайцева, терпеливо склеивают все 60 кубиков с требуемыми наполнителями (металлические пробки от бутылок, раскромсанные консервные банки, пуговицы, палочки, камушки) и понимают, что методика Зайцева — это большая сложная наука, которую в одиночку не постигнуть (к примеру, в книге «Письмо. Чтение. Счет» описано, ни много ни мало, 68 базовых методических приемов).

Тогда родители обращаются за консультацией к Лене Даниловой и получают у нее дополнительные разъяснения. И только после этого начинается, собственно, обучение ребенка чтению.

Несколько лет назад я тоже вступил на этот нелегкий путь. Однако мне не хватило терпения пройти его весь до конца. Однажды я стоял в магазине развивающих игрушек и задумчиво вертел в руках коробку с материалом для изготовления кубиков Зайцева. Как раз накануне я выкинул на помойку две большие стопки домановских карточек собственного изготовления. Перспектива склеивания более полусотни кубиков и освоения инструкции из 68-ми пунктов навевала на меня тоску. И тогда я сказал себе:

Наконец ребенок научился (в некоторой степени) выводить буквы. Что делать дальше?

Мое мнение на этот счет кардинально расходится с представлениями школьных методистов. В традиционных школьных прописях, помимо букв, имеется еще сотня-другая отдельных слов да пара десятков предложений-образцов, которые по содержательности и благозвучию примерно соответствуют знаменитому изречению: «Мама мыла раму». Но вот прописи пройдены — и скорей-скорей за орфограммы! (Можно подумать, что орфограммы — это самое большое достижение русской словесности во все времена!)

Я же считаю, что знакомство с формальными правилами правописания (а ля Розенталь) можно спокойно отложить по меньшей мере еще лет этак на пять-семь — уже после того, как человек будет обладать легким, изящным, беглым (и грамотным!) почерком. Пока же имеет смысл сосредоточится на отработке письма как чисто механического навыка. Для этого надо очень-очень много писать и, прежде всего, — переписывать.

При этом родителям следует иметь в виду: содержание текста для переписывания окажет немаловажное влияние на формирование ребенка как личности. Вовсе не всё равно — выходит ли из-под его пера: «Мама мыла раму», — или же: «Ветер, ветер! Ты могуч...». Когда человек переписывает Пушкина, он становится немножко Пушкиным; а если переписывать измышления скудоумных методистов, то можно ненароком заразиться их скудоумием.

«Прежде всего не навреди!» — это принцип из области врачебной этики. Реальные врачи не всегда придерживаются его на практике, однако уже сама по себе декларация столь благородного намерения — явление в высшей степени отрадное.

В системе школьного образования такой принцип отсутствует совершенно. Если выпускник написал экзаменационную контрольную работу на отлично, то учитель может по праву гордиться своим профессионализмом. А то, что у ученика при этом на носу очки, а на спине чуть ли не горб — до этого учителю нет никакого дела.

На всяком предприятии от работников требуют (хотя бы формально) соблюдения техники безопасности. От ребенка же в школе могут потребовать что угодно, но только не бережного отношения к своему здоровью. А между тем, по моему глубокому убеждению, все школьные премудрости, вместе взятые, не стоят ни одной диоптрии испорченного зрения, ни одного градуса искривленного позвоночника.

Можно назвать множество причин, по которым в школе никогда не будет введена техника безопасности. Школьный учебный процесс уже сейчас настолько неэффективен, что любое дополнительное «обременение» застопорит его окончательно. Даже при домашнем обучении соблюдение техники безопасности дается непросто.